Евгения Белякова (impressionante) wrote,
Евгения Белякова
impressionante

Categories:

Великое, убогое и безликое...

Продолжение книги «Дама собачкой. Почти по Чехову» (Начало см. tags: Книга)

ЧАСТЬ XХI

...Были и другие открытия, так или иначе тронувшие ее душу. Но главное, теперь любое событие дня отзывалось в ней музыкой. Она звучала радостью, и печалью, и нежностью, и еще тысячью разных мелодий. Это была музыка Жизни. И самым большим чудом было, что звучала она не из соседского окна, не из чужой машины, а внутри нее.

Когда-то Ане представлялось, что человеческое счастье напрямую зависит от умения выходить на баланс. Чтобы актив совпадал с пассивом, а дебет с кредитом. Чтобы как в философии Дзэн, всегда ровное настроение. Теперь эта бухгалтерия чувств показалась ей нелепой, желанное равновесие - протертым супом без вкуса и запаха. А понятие «покой» связывалось со словом «вечный». Там не было никакой музыки, там царила тишина смерти.
А ее верные спутники, упоительные грезы, оказались дешевыми искусственными цветами, вроде тех, что продают и покупают на кладбищах в знак любви к мертвым.

С болью и тоской пришло к ней осознание, что ее солидное, приличное существование протекало в чем-то вроде бомбоубежища, темного, тесного, в сору и паутине. Теперь, когда она вышла из него, за железобетонной дверью на нее обрушился мир. Он пах на разные лады, и звенел на разные голоса, он был громкий, яркий и непредсказуемый. Он был полон таинственных посланий, которые Ане, вырви глаз, нужно было разгадать.
***
Теперь Аня занималась с упоением. Она как будто пыталась вспомнить то, чего она не знала, но что так ждала. Ей это зачем-то было очень надо!

Аня перестала быть типичным пациентом психотерапевтической группы. Она была одной из немногих избранных, кто действительно всеми силами выбирался из отмеренного судьбой, семьей, характером. Она с кровью сдирала свой приросший к телу панцирь. Под ним дрожали слабые, покрытые нежным пухом, крылья.

Теперь Аню не привлекало ни блестящее рубище Золушки, ни ее сомнительная карьера. Аня хотела быть Чайкой. Только не Чеховской, а Ричарда Баха «по имени Джонатан Ливингстон». Она рвалась ввысь. Чтобы когда-нибудь захлебнуться ветром, и высотой, и свободой. И броситься в крутое пике. И почувствовать – «Я могу», и ощутить – «Я есть»…

Ане зачем-то это было надо.

Не так часто у нас в практике это случается. И каждый раз это вызывает у меня, психотерапевта, бурю эмоции – благодарность, восхищение, уважение… До слез.
***
Ей открывались неизвестные ей пласты жизни. Оказалось, в этом мире много миров. Они существовали одновременно, при этом не пересекались. Аню это почему-то мучило. У нее не укладывалось в голове, каким образом в одном пространстве могли существовать высокие мысли, великие идеи, искусство, науки… И то сонное, плоское существование, в котором она жила столько лет?

Аня обнаружила, что в каждом из миров все главные понятия измерялись по разным лекалам. В каждом мире была своя мера, свое представление о радости и горе, любви, успехе в жизни. То, как жили Гоген или Ван Гог, у ее мужа вызывало брезгливое презрение. Интересно, что вызвал бы он у них? Получалось люди из разных пространств, были как с разных планет.

Так вот в чем смысл понятия «другое измерение»! Но разве их было только два – это и другое? Она помнила, как в детстве ее заворожило великое открытие Шлимана - на месте древней Трои девять городов один над другим. Теперь она откапывала свою Трою. Раскопкам не видно было конца, и Аню, столь ратующую за скорый и конкретный результат, это не тяготило. Как настоящего археолога ее радовала любая крошечная находка - осколок другой культуры, обрывок рукописи на неизвестном языке. Она добывала кусочек информации, и должна была найти ему место в общей картине.

Постепенно перед ней вырисовывались очертания мироздания - причудливые хитросплетения великого, убогого и безликого. Мир виделся ей клубком противоречий, но это уже не пугало и не раздражало ее. Волновало.
***
Ей чудилось, что она идет по бесконечной анфиладе разных комнат - залов, горниц, покоев, светлиц, палат. Там были не только свет, пение и чудные картины, как обещал Куприн. Ей встречались и слезы, и разбитые сердца. Но больше всего было несостоявшихся судеб и неприкаянных душ. И опять ее тревожили болезненные вопросы последнего времени. Почему? За что? Вопросы, на которые не было, не могло быть правильных ответов. Только предположения.

В ее обострившейся памяти всплыла цитата кого-то из русских философов (Розанов? Бердяев? Владимир Соловьев?): «Мы рождены для… -  (она забыла для чего, но это было что-то очень важное). Она даже помнила, как дальше звучала фраза: «И насколько мы не исполнили… (Любви? Своего предназначения?) мы томимся и маемся на этом свете. Ад не за гробом, а сейчас».

Она бы уточнила цитату, но не знала, у кого искать. Впрочем, это было неважно, ибо больше всего ее задела мысль об аде, который «не за гробом, а сейчас». Она стала развивать эту мысль: если ад не на том свете, а на этом, то, как он выглядит? Следующая мысль была столь неожиданной, сколь потрясающей. Люди боятся боли, поэтому придумали ад, как ужасные физические страдания. Не зря там фигурируют жаровни и котлы: самые мучительные пытки - огнем.

А что, если ад хитрее и коварнее, и рядиться в то «простое счастье», к коему стремиться большинство. Покой и стабильность. Существование в пространстве, где изо дня в день те же лица, разговоры, мысли. На математическом сленге: дурная бесконечность.
Да это же тема Сартра! Аня вспомнила тягостное ощущение от его пьесы, и даже ее название: «За закрытыми дверями». Ну, да, там описывался ад. Получалось, вечная, гарантированная неизменность -  это и есть ад?

Продолжение…
Tags: Книга, Реанимация - возвращение души
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments