Евгения Белякова (impressionante) wrote,
Евгения Белякова
impressionante

Category:

Вся наша жизнь - сплошной детектив!

На занятиях артсинтезтерапии за 2-х летний курс мы пишем 5 пьес. Одна из них – детектив. Здесь вашему вниманию представляются монологи из психологических детективов группы Тау, написанных на занятиях АСТ.
По законам жанра все персонажи детектива попадают под подозрение в убийстве. Вынужденные оправдываться, они раскрывают перед нами всю свою подноготную.
В монологах- исповедях описываются ситуации и конфликты, взятые из личного опыта. По законам драматургии они несколько утрируются, но ненависть и зависть, страх и отчаяние, которые звучат в них – настоящие. Оказывается, они никуда не делись, оказывается, они до сих пор приносят боль...
«Фантастические тексты!!! Перечитал и опять не поверил, что так могут выражать себя без дрессуры литфака и ВГИКа», - сказал о них Дмитрий Васильевич, театральный художник (пост «Счастье - это просто»)

А еще даю ссылку на наш сайт: посмотреть
Там отрывки из мелодрам, детективов, комедий, трагедий в стихах,... Почитайте, кому охота. Оцените уровень, до которого может дорасти среднестатистический человек, если развивать у него творческое начало. А если учитывать, что до наших занятий никто из данных авторов ничего никогда не писал...
Дело ведь не в том, что так писать стали, а в том, что ТАК формулировать и выражать свои чувства и мысли научились.
Масштаб Личности равен масштабу мышления!


…Да ты хоть знаешь, какая она была? Я ее когда в первый раз увидел, остолбенел. Красивая, аж, что дух захватывало! Рядом с ней у меня ноги подкашивались. Сначала смеялся над собой. У меня же все под контролем, я человек приличный - что еще за глупости? Помню, как я ее поцеловал в первый раз. До сих пор трясет, как вспомню: жар какой-то безумный внутри. Я ни есть не мог, ни спать. Пил только воду.
Замуж она выскочила с радостью, но я видел – не любит. Неделями со мной не разговаривала, а я все просил: поговори со мной, что я не так сделал? Плакал, как маленький, а она улыбалась.
Знаешь, какая она была? Обольстительная гадина. В нее влюблялись все: женщины, мужчины, дети, животные...
Помнишь, какие тем летом были грозы? Так вот, я брал велосипед и в дождь ехал в лес, на озеро. Молнии во все небо, а меня трясет от любви и ужаса, как будто в водоворот затягивает. Падаешь в ледяную воду с разбегу, а не трезвеешь. Я чуть не помешался тогда.
Потом фотографии эти… мерзость. Простил. Поехали с ней в круиз, две недели вместе. Разговаривали до утра и не могли наговориться. Вот сейчас вернулись в город, а она опять холодная. И опять тоска бетонная, глухая. Хотел застрелиться, но струсил. А вчера она призналась, что у нее с зимы роман с 17-летним мальчиком. И что «он ей надоел уже своей любовью». Этот мальчик мне пишет, что сходит без нее с ума... и я его утешаю... нам всем уже пора в больничку, как ты считаешь?
Я чуть не умер, чуть с ума не сошел, но я бы никогда ее не убил. Потому что она - это самое лучшее, самое восхитительное, что было в моей жизни! Думал, пусть изменяет, пусть забирает всё, только пусть будет со мной.
А теперь ее нет, и у меня ничего не осталось. Пустота черная, глухая. Я больше никого… никогда…
Л. Б.

…Друзья? Я тебе расскажу сказочку про друзей. Про тех, которые настоящие.
Ты когда-нибудь ходил на расправу, зная, что тебя сегодня будут бить? Идешь не потому, что смелый, а потому, что если не придешь – будет хуже. Так что лучше так, сжать зубы и пойти. Там главное - не разреветься от обиды. В башке все плывет, горит, плавится, тело тяжелое. А потом какое-то безумное, очень долгое унижение: стадо, выстроенное полукругом, и впереди эта мелкая дрянь, тупая и агрессивная. Все как в замедленной съемке, кадры как клеймо впечатываются в мозг, чтобы потом тысячу раз прокручиваться и доводить до сумасшествия своей четкостью.
А самое страшное было знаешь что? Там, за первым рядом, стояли мои друзья и молча наблюдали. Тишина была гробовая. А я все ждала, что кто-то подаст голос, все надеялась, что нас станет хотя бы двое.
Но мои друзья молчали. Те, за кого я дралась, кто должен был стоять сзади, сбоку, рядом, где угодно, только не в зрительном зале! Молчали. А за мной, за мной был - дверной косяк. Это я с ним, оказывается, была одной крови! Треск в голове стоял невыносимый, мир крошился. Я поняла тогда – друзей на свете не бывает.
А эти, кого я приняла за друзей, я на них не обиделась. За что? Они даже не мыши, они хомяки. Трусливые, глупые, в катышках дерьма в шерсти. К ним нужно относиться так, как они этого заслуживают. Играть, когда есть настроение, и запирать в аквариум, когда надоели. Их можно пинать - они для этого созданы, они же все терпят. Вот и пусть терпят, пока не накопят сил, чтобы хотя бы пискнуть в ответ. Их можно презирать в лицо, а они сожрут это.
Убить хомяка? Ха-ха-ха, как смешно, какая высокая честь! Убить это ничтожество, значило бы признать её человеком – да я бы лучше сдохла, чем ей такой подарок сделала...
К. К.

…Как я к ней рвался! Полгода вкалываешь, чтобы денег накопить, покупаешь в магазине ее любимые «Каракум», килограмм, на все, добираешься потом на электричках пять дней... А она выйдет к тебе на лестницу, и на секунду не можешь ее взгляд поймать, стоишь как щенок побитый, виляешь хвостом робко. Сердце готово вырваться, обнять. Ты же у меня одна, я же для тебя - да все, что хочешь! Хочешь – в окно выпрыгну, может, тогда заметишь? А она отстранится – и не пробиться. Счастье, когда до электрички провожала, хоть минуту, хоть секунду с ней побыть подольше, хоть с такой отстраненной, далекой…
А как-то раз навстречу нам идут знакомые ее. «Что это за кавалер у тебя такой?» - говорят. А она отвечает, до меня и не сразу-то ответ ее дошел, мол, знать не знаю, привязался. Они меня толкают, а я не чувствую ничего, не вижу, только слова ее «знать не знаю» будто пилой меня распиливают на мелкие-мелкие стружки и ветер по земле разметает, топит в лужах, мешает с грязью.
Я и учился-то, и рвался, только чтобы ей доказать, что стою чего-то, чтоб ей не стыдно за меня было. Плевать я на должность хотел, я на всю жизнь так и остался маленьким комочком на скамейке в электричке, прижимающим к себе кулек с «Каракумом». Ка-атька…
О. Я.

…Я хотела убить его, но не сейчас, а лет двадцать назад, пока была молода, и могла прожить по-другому свою жизнь.
Я рано вышла замуж. Бесконечная готовка, уборка, дети – моя жизнь сомкнулась до удавки диаметром от дома до рынка. Муж был всем доволен, даже потолстел – потому что его представления о семье сбывались: жена занимается домом, а умытые, причесанные дети прибегают поиграть исключительно по его желанию. Он стал самым сильным неандертальцем в своей стае – добыл мамонта, завоевал самку и дал потомство. Больше ничего ему было не надо. Он перестал разговаривать со мной, прикасаться ко мне, отгораживался телевизором, футболом, чем угодно. Я чувствовала, что нужна ему как статусный аксессуар, которым можно похвалиться, а потом убрать в карман.
Я выла днем и ночью, как дикий зверь, но он не обращал внимания – ведь корма у меня было достаточно. А у меня под кожей выкручивались склизкие пиявки – не давали мне ни сесть, ни лечь, они сосали мою кровь, и все внутри зудело и раздражало, хотелось биться об стену со всей силы, чтобы размазать их всех и, наконец, успокоиться. Я боялась сказать мужу, как мне плохо в глухом пластиковом вольере с табличкой «Семья». Он бы не понял. Вот так, однажды он отшвырнул ногой нашего щенка, за то, что тот кинулся к нему, а муж только пришел с работы. Щенок ударился об стену и умер. Рыдая в ванной от боли и бессилия, я захотела убить его – задушить подушкой во сне, изо всех сил вдавить в кровать, пока вены на запястьях не перестанут пульсировать. Я пошла в спальню и вдруг увидела, что он уже мертв – несвежее тело, слюна течет изо рта, запах отсыревшей пепельницы и наплевательский храп. Я расхотела к нему прикасаться и ушла спать к детям. А утром, переспавшая боль, придушила пиявок тяжелым песком...
Прошло 20 лет – и сейчас мне уже все равно: жив он или мертв, потому что для меня он умер тогда, вместе со щенком. Оставьте меня все в покое!
М. Ф.


…Я всю жизнь ей чужой. Помню, как-то приперся домой с проволокой в глазу. Как на меня орали! Как будто я что-то испортил. А я… холод в глазу от железяки и мокрый ужас внутри. Я же нечаянно. Несся к лестнице, а там эта штука намотана, я прямо глазом в нее. Ну, я молодцом - не реву. А внутри хуже некуда, комкает, жует, ужас, а убежать некуда. Скорей бы уже выяснилось, что там. Уж пусть как будет, только не ждать!
До сих пор кусками помню врача, кабинет, черные шторы. Глаз, говорит, открой! А мне страшно открывать, мне страшно смотреть через него. И никто так и не спросил: «Ну, ты как, парень?» А я так и не ответил: «Да, типа, все в порядке!» А он бы мне сказал: «Ты молодец, терпишь, зеленый сидишь, а не ревешь». Так закричать хотелось: «Мама, спаси меня!» Но она мне давно сказала: «Ненавижу тех, кто ревет». Понимаете, «ненавижу». Значит, все эти пытки я должен был терпеть молча. Как солдат, как на войне.
Я потом понял - я от всего этого не повзрослел. Я - отсидел.
Большой уже был, смотрел передачу про вьетнамскую войну. Они когда её проиграли, американцы эти, они сделали вид, что войны не было. Только потом поняли, что неправильно это. И устроили парад победы. Плюнули, что война была неправильная, и устроили. Солдаты, они же не виноваты, что так получилось, им же вернуться оттуда надо. Я тогда первый раз разревелся. Потому что это счастье, когда тебе дают вернуться с войны, неважно, победил ты или нет, ведь ты там был!
А я… я все никак не могу вернуться с какой-то богом забытой войны. Я не могу найти дорогу назад. И никто мне не говорит такую простую фразу: «Парень, ты знаешь, ты – молодец, что все это выдержал…»
К. К.

…Убить сестру из-за квартиры? Чушь. Я в этом доме не была лет десять. Не могу там находиться. У нас отец там умер. Мне тогда было 15 лет. Знаешь как это? Это когда пять лет ходишь мимо его кровати и прислушиваешься, дышит ли. Это когда ночью у него припадок, а утром тебя отправляют в школу, как обычно. Ты плачешь, а тебе говорят: ты ему ничем не поможешь. Ты. Ничем. Не. Поможешь. Поняла? Топай давай.
Та последняя весна была такая тихая, а он высох совсем и уже не срывал злобу на нас, был такой родной, как когда-то. Приготовил мне обед – я только с учебы вернулась. Знаешь, такая простая еда: яйца вареные и горошек. Мне так приятно было, «папа, ну ты даешь!» Обнять его хотелось, но неловко. А ночью он умер. У меня все тело кричало как ошпаренное кипятком, каждая клетка и еще миллион клеток внутри нее. Километры, клубки боли….
И среди всего этого ясная и радостная мысль: «Наконец-то!». Я обрадовалась, понимаешь? Я, сука, обрадовалась, что все это закончилось, что друзей теперь можно приводить! Когда эта мысль возникла, у меня все внутри обрушилось от самой себя. Как будто ветер завыл в доме, который только что был теплым и родным.
С тех пор я дома не была ни разу. Там кровать, на которой он умер. И там же в воздухе висит, навеки впечатанная в стены, моя мысль: «Наконец-то». Там мне всегда 15 лет. И не у кого просить прощения...
Л. Б.

… Какие мы чувствительные! Кажется, ты не был таким, когда тебе на прошлой неделе пришла в голову мысль разослать мое письмо по всему офису? Мне ничего не оставалось, как посмеяться вместе с вами, до крови впиваясь ногтями в ладони. А потом я пришла домой и вспомнила, это ведь было уже со мной…
В седьмом классе я пошла в новую школу. Меня в классе не приняли. Не травили, но и не замечали. У меня тогда было ощущение корабля, потерпевшего крушение в огромном ледяном море. Первые полгода я не помню совсем: что было, как училась. Меня спас мой сосед по парте − мы решали задачи наперегонки, играли в морской бой, он пугал меня зашприцованными лягушками. И в душе начало теплеть.
А потом было 23 февраля. Мы с девчонками договорились, что будем дарить цветы. Я выращивала подсолнух – кладешь между мокрыми ватками семечку, ставишь под лампу и ждешь, пока проклюнется, белым робким завитком, а потом смелым росточком. Он вырос! С бархатными листьями, а желтой любопытной головой он всегда следил за солнцем. Укутав потеплее, несла его, а внутри радостное ожидание, как удивится и обрадуется… Удивились все. Среди вялых зимних гвоздик он говорил о чем-то неприличном. Он не знал об этом и так же с интересом дружелюбно держал свою головку.
А мой сосед не обрадовался, взял, несмотря в глаза, что-то промямлил. И круг молчания.
На перемене никто не подходил ко мне. Будто я была заражена чем-то. Только в конце наша вездесущая староста подошла и сказала, что он просил поговорить, что я ставлю его в неловкое положение.
И я избавила его от этого позора. Чуть качнула парту, цветок начал падать, и мне казалось, что это происходит так медленно, как в кино. Мой подсолнух даже успел обернуться на меня и доверчиво удивиться – что же это такое происходит? И удар. Комья земли на полу, сломанный стебель. Я несла осколки в мусорное ведро и смеялась вместе со всеми, мы никому с тобой такие не нужны, мы уроды. Я раздвоилась в тот момент: одна часть меня смеялась, а другая приросла к осколкам и летела обломками в мусорное ведро. Мы были уродами, наше место в мусорном ведре.
И вот когда на прошлой неделе я вернулась домой, то вдруг ощутила, как разжимаются пальцы, и я лечу в мусорное ведро. Но ведь урод − не я! Уроды – это вы! Вы − чертовы уроды! Я ненавижу вас! Это ваше место в мусорном ведре!
Да, это я убила, я подпилила стропы…
О. Я.

… Мать, она же золотая медалистка, идеальная девочка, первая красавица... Весь мир у её ног. Какое будущее ей предрекали! А что получилось? Учительница в сельской школе. Как же она всех вокруг ненавидела за эту свою жизнь. Ей ведь так дерьмово тут было. И на чем держался её вшивый мирок? А на чем держатся все вшивые мирки – на том, что у всех остальных должно быть так же дерьмово. И кого не прощают вшивые мирки? Правильно – выскочек. Я и был выскочка, глупый смешной выскочка. Я карабкался, когтями и зубами я карабкался вверх. Угадайте, кого это бесило больше всего? Где мне мешали больше всего? Правильно, дома. И ведь не в прямую. Не грубо. Нет, тихим голосом, вскользь, как будто и не обо мне даже. Что-нибудь вроде: «Я тут в газете прочитала − ученые исследование провели среди горилл, про альфа-самцов. Так вот − желание быть первым − это биология, обычная животная жажда власти, не больше. Люди от другого радость получать должны».
А тут проект этот. Новую лабораторию построили. Весь цвет туда собрали. Представляешь? Туда даже техничкой не попасть. И наш проф туда уезжал, и двух человек с курса с собой брал. Такой шанс! Задание на три месяца дали. Как я жил тогда... Как в забытьи. Я же не по земле ходил! Не жрал, ночами не спал – не надо было. Как наркомана трясло перед дозой, я насытиться не мог. Мне сокурсники: «Ты устал, такая нагрузка». Идиоты – от этого не устают! От этого − чем больше ешь, тем больше хочется. Как три месяца пролетело – не помню. Только лучшего времени у меня не было. Ответ так и не пришел… Я расстроился, а все равно благодарен был − за время это, за эту маяту.
Я уже давно не тот молодой смешной выскочка. Я старое равнодушное чудовище, мне ничего не надо, кроме как лежать в своей берлоге. У меня со всеми отличные отношения, мне на все пофиг. Думал, не задеть уже.
А вчера, когда приехал домой, ручку у нее на рабочем столе искал, книги упали, и из них конверт, а на нем печати институтские. Я аж похолодел…
Достаю, а там уведомление, что я зачислен в тот проект и приглашение, с числом давним. У меня все в глазах перекосилось. Я прошел, я заслужил, меня там ждали!!! И не дождались, другого взяли. Потому что я, дебил, когда работу высылал, адрес домашний написал…
А еще на приглашении, поверх всех печатей, поверх подписи ректора знаете, что было?! Ободочек от заварки и подтеки чайные. Она на него кружку с чаем ставила, чтоб стол не заляпать…
Я не знаю, может она не специально, просто забыла отдать. Но так мне стало больно – за вот того себя, который как вечно мокрый цыпленок мыкался, тыкался… И все время плевки получал. И тут ярость такая! Встал – соляной кислоты плеснул в кружку с чаем. Получи вон за того за меня, которому что-то от жизни нужно было. Кого я не знаю, где теперь искать. На, давись кровью, выблевывай, как я, все твои тычки всю свою жизнь. Давай, мне теперь тоже ничего не страшно.
Тюрьма? А чем моя нынешняя жизнь отличается от зоны?
К. К.


 
Tags: Моя правда, Наша "кухня"
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 44 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →